Мир непредвиденно концентрированный. Он неестественно для привыкшего к мягкой, округлой зиме глаза резкий, четкий, все эти трепещущие на ветру молодые листья, эти острые блики солнца на крышах, эти отражения на слегка подернутых ветреной пеленой озерцах и запрудах… Это уже летняя яркость, свежая, полная, ей можно бесконечно долго восхищаться. Гулкий, низкий женский голос природы, ее черное, парящее силой лоно распаханных земель.
Наш мир оживает.
Рок-н-ролл, детка, самое время навернуть десяток километров бодрым пританцевывающим шагом)))
Я бесчуственное чудовище
Я впервые посмотрела Титаник и не прослезилась. Ни разу. Думала «ну вот, вот, немного, чуть-чуть!» и ни фи га.
Безумно красиво, хочется творить, хочется рисовать и писать, хочется слепить миры, начав почему-то с крепкого такого, стоящего на земле замка. Боюсь браться за лепку кирпичей, все пальцы выжжены в мясо, в жизни не думала, что могу спокойно смотреть на такой кошмар на собственных руках. И делать ничего нельзя… Мыть нельзя, скрабами умываться нельзя, по моему дышать на пальцы, и то нельзя.
Вот так всегда!
Весна, даже нет ВЕСНА повсюду. Ее не замечаешь, пока весь в рутине, ей не хочется радоваться, только ругаться всплывшей замороженной за зиму грязи.
А теперь будем радоваться. Читать всяческие интересные книги, гулять, смеяться, ни в коем случае не болеть (надоело, вторую неделю уже!), и вообще...
Все больше мне кажется, что демируг из меня уходит, а какая-то радостная рутина наполняет. Интересно, это лечится?
Как начинаются небанальные истории о банальных людях? Хотя кто мы такие, чтобы судить, банальные это были люди или нет. Никто из нас не может этого знать, и чем дальше, тем больше мы убеждаемся, что банальных людей не бывает, а есть только традиции и обстоятельства, делающие из вечно оригинального и вольного по сути существа банальное, слишком привычно трепыхающееся в тесных рамках приличий нечто, что зовется отныне приличным гражданином приличного цивилизованного общества.
Как писал Фрейд в своих многочисленных сочинениях, любая цивилизация, любая культура — насилие над животной по своей сути сущностью человека, подчиняющейся исключительно рефлексам и желаниям. Быть может это и так, но сейчас в это верить не хочется. Мы задались вопросом, как начинаются истории, о которых потом хочется рассказывать, и конечно в них фигурируют вполне себе цивилизованные люди. Так не будем лишать их природной страсти, пусть это будут существа свободные, если они сами того захотят. Как и все мы...
Он курил по две-три пачки в день. Не из-за того, что организм требовал никотина, и не из-за того, что сигареты помогали ему успокоиться и лучше думать, но потому, что он не мог делать в одну единицу времени только одно дело. Физически не мог, и если ему приходилось сосредотачиваться на чем-то одном, если он был лишен возможности решать три проблемы сразу, он хватался за пачку и принимался занимать пальцы и губы хотя бы этой пагубной привычкой. Никто не знал, какие мысли проносились в этот момент в его голове, не знал, что видели перед собой светлые голубые глаза. Никто не мог расшифровать, какую мелодию и почему играют сухие жилистые пальцы на флейте-сигарете, неукротимо приближающейся к коде по велению яркой красной точки на конце. Одно можно было сказать — закончив одну мелодию и оформив где-то внутри себя очередную порцию мыслей, он в скором времени принимался за следующую. Этим была его жизнь. И он любил ее, пускай и понимал, что отдать кому-то этот драгоценный клад коротких, поэтически красивых идей он не сможет, что вряд ли он найдет хоть кого-то, кто в состоянии будет пусть даже не оценить их — удержать, угнаться...
Он любил женщин, а женщины любили его. Наверняка здесь был бы в тему какой-нибудь громкий эпитет в духе «он менял их, как перчатки, даже не запоминая», но это было не так. Числа своих знакомых девушек он не знал, но знаете ли их вы? Зато помнил имя практически всех, забывая только совсем уж давно исчезнувших с горизонта. Вам удалось бы вспомнить всех своих одноклассников? Нет, при всем изобилии его грехов ему нельзя было поставить в укор эту бесконечную смену спутниц. Да и были ли они спутницами, эти случайные мотыльки, летящие на свет пламени его идей, и столь быстро понимавшие, что быть с ним дольше пары недель просто опасно для их крыльев? Он был слишком концентрированным, все в нем было через край. И жизнь его была слишком концентрированной, проедающей, как серная кислота, все планы и идеи окружающего мира и порхающих в нем бабочек. Он давно научился отпускать их легко, так же легко, как принимать. Он отдавал собственное воображение, поражал их тем усилием, что требовалось, чтобы его сдерживать ровно на той тончайшей грани, когда гениальность переходит в безумие и когда добропорядочный гражданин становится юродивым.
Заначенные сладости исчезают с каким-то завидным постоянством. Елы палы, банка шоколадной пасты была убрана специально, чтобы открыть ее вместе с Каином.
Какая высшая сила ее открыла и стрескала половину я не знаю, но я испытываю печаль и глубокое убеждение, что пускать к себе жить никого не буду.
Ненавижу приходить к таким выводам.
